Отрывок из главы, посвященной анализу поэмы Н.В.Гоголя "Мертвые души" (Л.П.Моисеева "Страницы истории русской литературы")

В неоконченном «Романе в письмах» (1829г.) А.С.Пушкин одного из героев заставляет поведать другу сокровенные мысли о назначении русского дворянства, в частности помещичества: «Звание помещика есть та же служба. Заниматься управлением трех тысяч душ, коих все благосостояние зависит совершенно от нас, важнее, чем командовать взводом или переписывать дипломатические депеши...

Небрежение, в котором оставляем мы наших крестьян, непростительно. Чем более имеем мы над ними прав, тем более имеем и обязанностей в их отношении. Мы оставляем их на произвол плута приказчика, который их притесняет, а нас обкрадывает. Мы проживаем в долг свои будущие доходы, разоряемся, старость нас застает в нужде и в хлопотах...». Герой возмущен тем, как ведут дела «мелкопоместные дворяне»: «Эти господа не служат и сами занимаются управлением своих деревушек, но признаюсь, дай Бог им промотаться, как нашему брату. Какая дикость! Для них не прошли еще времена Фонвизина. Между ими процветают еще Простаковы и Скотинины!». Безусловно, автор согласен с героем. «Роман в письмах» не был опубликован ни при жизни Пушкина, ни при жизни Гоголя, но последний, разумеется, мог знать о нем и подпасть под его влияние. Однако было это на самом деле или нет, принципиального значения не имеет: мысли двух писателей о состоянии дворянства в России совпадали. Пушкин в приведенном отрывке, очень напоминающем полемическую статью, осудил помещичество прямо, назвав вещи своими именами. Роман остался неоконченным, замысел свой автор не развил.

Гоголь в «Мертвых душах» показал помещичество подробно, нарисовав портреты новых Простаковых и Скотининых, «плутов приказчиков», разорение, «нужду» и «хлопоты». Однако прямой цели - сатирически изобразить помещиков-крепостников - Писатель перед собой не ставил. Он просто рассказывает о разных людях помещичьего звания, рассказывает так, как он один умеет: видя в них только смешные, нелепые стороны, сочиняет небылицы, выдумывает истории, каких никогда никому не случалось слышать, и делает это «с свойственной ему способностью замечать то, что другим казалось несмешным и незначительным» (А.О.Смирнова, большой друг Гоголя, адресат многих его писем). В главах, посвященных помещикам, читатель не находит ни одного светлого лица, ни дельного слова, ни прочной вещи. Он видит лишь бесчисленные груды ненужных вещей, нагромождение нелепостей, бессмысленных поступков; внимает потокам пустых слов. В этом нагромождении внешне бессмысленных вещей есть, однако же, свой порядок. Изображая помещиков, Гоголь ни разу не повторяется: каждый нелепый герой строго индивидуален, хотя по мере чтения проступают их общие черты. Гоголь заставляет Чичикова пять раз (помещикам посвящены пять глав - со II по VI) пройти по одному и тому же пути. Дело в том, что главы эти построены по одинаковому плану. Сначала автор рисует внешний вид усадьбы, куда заехал герой, деревни, иногда пейзаж, на фоне которого она располагается. Затем следует изображение интерьера, обстановки в доме. Далее следует описание внешности помещика, потом он предстает в действии, в разговоре. Часто течение сюжета прерывается авторскими отступлениями, сравнениями, рассуждениями о хозяине дома, иногда прямыми убийственными характеристиками. Центральный, кульминационный момент каждой главы - реакция помещика на предложение Чичикова продать мертвые души. Обязательно изображается обед во вкусе помещика, но сцена эта не имеет определенного места в главе, поэтому не вписывается в план. Как правило, с окончанием главы помещик не исчезает из поля зрения автора, и часто он добавляет к портрету его новые детали.

Мы проиллюстрируем вышеизложенный план несколькими примерами, анализируя образы трех персонажей: Манилова, Коробочки и Ноздрева.

Итак, Чичиков подъезжает к Маниловке, усадьбе помещика Манилова. Надо заметить, что Гоголь продолжил идущую от классицизма традицию характеризовать литературных героев при помощи «говорящих» фамилий, прозвищ и названий. Так, «деревня Маниловка не многих могла заманить своим местоположением. Дом господский стоял одиночкой на юру, то есть на возвышении, открытом всем ветрам, каким только вздумается подуть». Под немногочисленными деревьями находилась беседка с многозначительной надписью «Храм уединенного размышления». И, наконец, деревня, где живут крепостные Манилова, - предмет живого интереса Чичикова: «...серенькие бревенчатые избы... нигде между ними растущего деревца или какой-нибудь зелени... Вид оживляли две бабы, которые... брели по колени в пруде, влача... изорванный бредень...». Природа тоже словно включилась в постановку, задуманную автором: «Поодаль, в стороне, темнел каким-то скучно-синеватым цветом сосновый лес. Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день был не то ясный, не то мрачный, а какого-то светло-серого цвета...». Чичиков заехал, кажется, в унылое место. Детали, воспроизведенные Гоголем, многое говорят о хозяине поместья: он явно непрактичен, крестьяне его живут неважно. Основная черта этого человека - неопределенность: он такой же «скучно-синеватый», как окружающая его имение растительность, и «не то ясный, не то мрачный» с преобладанием «светло-серого» оттенка. Неопределенность порождает и другие черты героя: растерянность перед жизнью, склонность к пассивному, созерцательному ее восприятию и, в итоге, непробудную лень, оправдываемую слащавой красивостью бесконечных грез, бесполезных выдумок, в которые герой погружен и когда ест, и когда спит, и когда разговаривает или совершает скудоумные действия, сладкой мечтательностью, которая для него и является подлинной жизнью.

Внешность Манилова вполне соответствует его характеру. Однако «один Бог разве мог сказать, какой был характер Манилова. Есть род людей, известных под именем: люди так себе, ни то ни сё, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы... На взгляд он был человек видный; черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару; в приемах и оборотах его было что-то заискивающее расположения и знакомства. Он улыбался заманчиво, был белокур, с голубыми глазами». Однако автора интересует не столько внешность героя, сколько склад его личности. Здесь Гоголь применяет такой художественный прием, как типизация. Еще до того как читателю представлен портрет героя, автор признается: «... эти все господа, которых много на свете, которые с вида очень похожи между собою, а между тем, как приглядишься, увидишь много самых неуловимых особенностей, - эти господа страшно трудны для портретов». Итак, Манилов вполне типичен, остается лишь рассказать об «особенностях» его характера и жизни.

Рядом с ним, замечает автор, можно ощущать лишь «скуку смертельную. От него не дождешься никакого живого или хоть заносчивого слова... У всякого есть свой задор»: борзые собаки, музыка, еда, желание казаться выше других или иметь лестное знакомство, карточная игра, страсть навести везде свой порядок, «но у Манилова ничего не было». Гоголь изображает человека, похожего на безвредное домашнее животное, всегда находящееся в счастливо-праздном состоянии: в разговоре с Чичиковым Манилов «почти совсем зажмурил глаза, как кот, у которого слегка пощекотали за ушами пальцем». Герой напоминает и комнатное растение, и, как всякое растение, он слеп и глух: не знает и не хочет знать, как идут дела в имении, богатеет он или беднеет: «хозяйством нельзя сказать чтобы он занимался». Манилов парит в мечтах о подземном ходе, каменном мосте, «о благополучии дружеской жизни», о генеральском чине - всегда «о каких-нибудь приятных предметах». Гоголь - мастер детали: изображая внешность героя, обстановку в его доме, автор часто несколькими словами характеризует весь его внутренний мир. Так, замечание о том, что глаза Манилова в те минуты, когда он погружался в мечты, «делались чрезвычайно сладкими», говорит об отчужденности его от действительности, весьма горькой и отнюдь не праздной. Пустоту жизни Манилов пытается чем-то заполнить. Так, «в его кабинете всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года».

Жена его, воспитанная в пансионе, где «три главные предмета составляют основу человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастия семейственной жизни, фортепьяно, для доставления приятных минут супругу, и, собственно хозяйственная часть: вязанье кошельков и других сюрпризов», - жена его представляет теперь точную копию мужа и живет так же счастливо и бездумно. Автор, правда, делает ей легкий упрек в том, что она не задает себе вопросов: «Зачем... глупо и без толку готовится в кухне? зачем довольно пусто в кладовой? зачем воровка ключница? зачем нечистоплотны и пьяницы слуги? зачем вся дворня спит немилосердным образом и повесничает все остальное время?» - но тут же, прибегая к такому тропу, как ирония, называет это «предметами низкими», ведь гораздо приятнее, разумеется, связать «бисерный чехольчик на зубочистку», чтобы порадовать супруга в день рождения. Замечание автора о том, что «в доме его вечно чего-то недоставало», читатель теперь относит и к душе героя, его Божественной душе, которую он осквернил пустотой.

Далее герой изображен в действии. Он произносит напыщенно-льстивые слова по случаю приезда Чичикова и ведет себя с ним так, как кавалер с барышней на балу, пропуская его в дверь впереди себя и говоря слащавые комплименты. Манилов, по всей видимости, давно живет в той местности, где поселил его автор, и часто бывает в губернском городе, однако он не видит ни глупости, ни пошлости, ни алчности заправляющих там чиновников: все они в разговоре с Чичиковым оказались «препочтеннейшими» и «прелюбезнейшими» людьми, а полицмейстер даже «начитанным». Речь Манилова выдает его: отсутствие мысли он маскирует потоком ничего не значащих слов, к которым в изобилии присоединяет добавочные приставки и суффиксы. Он явно перебарщивает с приставкой «пре»; суффикс «ейш» (тоже любимый им) уже сам по себе является признаком превосходной степени прилагательного, так что приведенные эпитеты содержат плеоназм, то есть речевое излишество, употребление ненужных по смыслу слов или их частей. Дело в том, что герою всегда хочется найти всё на свете прекрасным, достойным самой высокой похвалы, тогда не придется думать о «низких» предметах, например, о том, что его дети при таком папеньке могут в скором времени пойти по миру с протянутой рукой. Вернемся, однако, к беседе о чиновниках города. Манилов не может судить о деловых качествах чиновников, но обхождение - в этом он понимает толк, обхождение - вот главное достоинство человека в его глазах. Губернатор, например, близок его сердцу тем, что «он может этак, знаете, принять всякого, наблюсти деликатность в своих поступках».

В соответствии со складом своей натуры Манилов все время пытается подчеркнуть претензии на некую интеллигентность. Город, по его словам, они с женой посещают «для того только, чтобы увидеться с образованными людьми». И поясняет Чичикову: «Одичаешь, знаете, если будешь все время жить взаперти». Он мечтает о соседе, человеке, «с которым бы в некотором роде можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так сказать, паренье этакое...». Манилову не чуждо и понятие духовности: так, хорошее обращение заставляет его чувствовать «какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение». Правда, перед тем как вложить в уста героя подобные высокие слова, Гоголь вновь прибегает к сравнению: на лице Манилова в этот миг появилось «выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента».

Обед в доме Манилова тоже соответствует его характеру: о нем автор ничего не говорит. Герои ведут за столом все ту же слащаво-нудную беседу то об удовольствиях спокойной жизни, то городском театре, но о том, какие кушанья на столе, - ни слова: недаром «глупо и без толку готовится в кухне». Вряд ли бесхозяйственный Манилов мог держать хорошего повара и заботиться об изысканности блюд. Старший сын хозяина жевал хлеб, а младший грыз баранью кость - вот все, что узнает читатель. Хотя нет - был еще суп, в который могла попасть с носа жующего ребенка «препорядочная посторонняя капля», если бы лакей вовремя не утер ему нос. Дети Манилова представлены автором ярко. Семилетний Фемистоклюс (имя образовано от греческого «Фемистокл» с прибавлением латинского «юс») знает, что «лучший город во Франции» - Париж, а «у нас» - Петербург и Москва. Такие «способности» отпрыска дают отцу надежду в будущем сделать из сына дипломата. Младший ребенок - шестилетний Алкид - хотя и «не так быстр», как брат, но при воспитании, даваемом детям домашним учителем, должен будет показать впоследствии такие же «способности». Учитель в помещичьем доме - фигура не последняя, но даже прекраснодушный Манилов выбрал его, вероятно, не за выдающиеся дарования, а по случаю недорогой цены. Когда старшему его воспитаннику был при госте устроен импровизированный экзамен, учитель, «казалось, хотел ему вскочить в глаза», чтобы добиться правильного ответа. Во время обеда он «очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что они были готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот и смеялся с усердием. Вероятно, он был человек признательный и хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение». Больше «заплатить», по всей видимости, было нечем.

Наконец, автор подводит читателя к кульминационному моменту главы: гость хочет поговорить с хозяином «об одном очень нужном деле». После всевозможных «позвольте» и «позвольте вам этого не позволить» начинается необычный разговор. Чичикова интересуют ревизские души Манилова, но на все его вопросы хозяин отвечает: «не припомню», «не могу знать» и, наконец (даже с помощью приказчика), «совсем неизвестно, сколько умерло». Однако Чичиков настойчив, и вскоре «сахарный» Манилов впервые, может быть, за много лет оказывается перед необходимостью о чем-то серьезно подумать и дать ответ на вопрос, которого он не понимает, да и понять не может, так как не знает замысла Чичикова. Гоголь не говорит прямо, что людей, подобных Манилову, можно часто встретить в жизни, он вновь прибегает к приему типизации: «Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела». Лишь на краткое время возникает образ Манилова, возглавляющего министерство, и исчезает со страниц поэмы, но мысль о судьбе России, имеющей подобных правителей, западает в душу читателя.

Однако Манилову все же приходит в голову, что продажа ревизских душ, которые на бумаге значатся живыми, может оказаться делом незаконным, и он даже осмеливается произнести свое предположение вслух, хотя и с присущей его слогу витиеватостью, назвав аферу Чичикова красивым слово «негоция». Но тем-то и страшна маниловщина, что человек, подверженный этому злу, может быть, несмотря на «паренье этакое», легко вовлечен в любое грязное дело, так как он не умеет ни думать, ни чувствовать, а лишь барахтается, причем с удовольствием, в приторных мечтаниях. Чичиков успокоил его, не приводя никаких аргументов в свою пользу, не делая логических умозаключений, просто своим спокойным и уверенным тоном, глаза его «были совершенно ясны». Он имел перед Маниловым преимущество умного человека перед глупым. И Манилов, который сначала «совершенно растерялся», под конец разговора опять забормотал про «сердечное влечение, магнетизм души» и «был совершенно растроган». Он подарил Чичикову мертвые души и даже расходы по совершению купчей крепости (то есть денежные издержки при оформлении документов) взял на себя в приливе умиления. Казалось бы, характер полностью раскрылся, но Гоголь в последующих главах возвращается к этому герою. Список умерших крепостных, врученный наконец (уже в городе) Маниловым Чичикову, представлял собой «бумагу, свернутую в трубочку и перевязанную розовой ленточкой». Перед ее вручением Манилов отпустил Чичикову комплимент, «какой разве приличен одной девице, с которой идут танцевать». «Розовая ленточка», обрамляющая деловую бумагу, - яркая деталь в портрете Манилова, один из последних сочных штрихов, но не самый последний. При совершении купчей крепости Манилов «от удовольствия только потряхивал одобрительно головою», подобно меломану на изысканном концерте. И последняя точка в портрете героя поставлена в IX главе. Даже когда в городе поднялся переполох и незаконность действий Чичикова вышла наружу, всполошившимся чиновникам «Манилов отвечал, что за Павла Ивановича он всегда готов ручаться, как за себя самого, что он бы пожертвовал всем своим имением, чтобы иметь сотую долю качеств Павла Ивановича, и отозвался о нем вообще в самых лестных выражениях, присовокупив несколько мыслей насчет дружбы и с симпатии уже с зажмуренными глазами». Зажмуренные от удовольствия глаза помещика - примета, по которой, благодаря Гоголю, уже много поколений читателей учится видеть за сладкой ложью попытку неловко спрятаться от настойчивой жизни.

Далее столбовая дорога привела Чичикова к Настасье Петровне Коробочке. Он попал ночью в грозу и попросился на ночлег во встретившийся, на счастье, господский дом. Показав помещика-расточителя, Гоголь показывает теперь собирателя. Описание обстановки новой усадьбы автор проводит так же тщательно, как и усадьбы Манилова. Характер владелицы поместья так же раскрывается в многочисленных деталях: комната, где поселили Чичикова, «была обвешана старенькими полосатыми обоями; картины с какими-то птицами; между окон старинные маленькие зеркала с темными рамками в виде свернувшихся листьев, за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода карт, или чулок». Здесь явно живет существо с очень бедным воображением, однако аккуратное и бережливое. Картину дополняют «стенные часы с нарисованными цветами на циферблате», которые издают странное «шипение», подобное змеиному, затем «хрипенье», и бьют, лишь «понатужась всеми силами». А утром Чичиков замечает на стене среди «картин с птицами» два портрета: Кутузова и неизвестного старика «с красными обшлагами на мундире, как нашивали при Павле Петровиче». Очевидно, это покойный муж хозяйки. Кажется, что время в этом доме если не остановилось, то идет вперед, лишь делая отчаянные усилия.

Портрет помещицы подтверждает это впечатление: Чичикова встретила «женщина пожилых лет... одна из тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, а между тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов». Интересно, что о внешности помещицы, кроме того, что она «женщина пожилых лет» и держит «голову несколько набок», читатель из этого описания так ничего и не узнает. Дело в том, что Гоголь, по сути, уже рассказывает о ее жизни и характере. Он продолжает: такие женщины «в один мешочек отбирают всё целковики, в другой полтиннички, в третий четвертачки, хотя с виду и кажется, будто бы в комоде ничего нет, кроме белья, да ночных кофточек, да нитяных моточков, да распоротого салопа, имеющего потом обратиться в платье, если старое как-нибудь прогорит во время печения праздничных лепешек со всякими пряженцами или поизотрется само собою. Но не сгорит платье и не изотрется само собою; бережлива старушка, и салопу суждено пролежать долго в распоротом виде, а потом достаться по духовному завещанию племяннице внучатной сестры вместе со всяким другим хламом». Автор употребляет определение «бережлива», а не скупа, хотя хранимые хозяйкой вещи называет «хламом», а выражение «племянница внучатной сестры» говорит даже не о дальнем, а о не существующем на Руси родстве, то есть подчеркивает бедность несчастной родственницы, которую осчастливит Настасья Петровна после своей смерти, но не раньше. Выводы, очевидно, читатель должен сделать сам, памятуя о недавнем расточительном знакомце Манилове.

Однако нежданного гостя хозяйка встретила приветливо, приютила на ночь и искренне посочувствовала его беде. Утренние впечатления Чичикова были несколько обстоятельнее ночных. В окно он увидел птичий двор, огороды, фруктовые деревья, за которыми аккуратно ухаживали, и, наконец, «крестьянские избы, которые хотя были выстроены врассыпную и не заключены в правильные улицы, но... показывали довольство обитателей». Домашних птиц, замеченных любопытным гостем, Гоголь описывает подробно, так как они более соответствуют мелочному, хлопотливому характеру хозяйки, чем соответствовали бы, например, более крупные животные: коровы, скажем, или козы. Однако огороды «с капустой, луком, картофелем, свеклой и прочим хозяйственным овощем», а также фруктовые деревья заботят ее не меньше: она даже пожертвовала свой чепец для чучела, защищающего ее собственность от «сорок и воробьев», - птиц совсем не желанных.

Утренний разговор Чичикова с Коробочкой характеризует ее с одной стороны, о которой читатель уже знает: она жалуется на то, что «времена плохи», сетует на неурожай прошлого года, на нездоровье; предлагает гостю, которого сначала приняла за «покупщика», продукты своего хозяйства: мед, пеньку, птичьи перья, муку, крупы. Она целиком ушла в заботы о хозяйстве, ей хорошо в ее стихии, и, сколь бы она ни была скудоумна и ограниченна, своего никогда не упустит. Любая вещь для нее - товар, который можно продать выгодно, а можно и продешевить. В ее реакции на предложение Чичикова «уступить» ему мертвые души, чувствуется не только смущение («товар такой странный, совсем небывалый»), но и боязнь «как-нибудь не понести убытку». Однако по мере обстоятельных и горячих убеждений Чичикова сомнения Коробочки постепенно отступили, освобождая место страху упустить выгодное дело. Но все же, прежде чем согласиться, она долго испытывала терпение гостя и даже «в пот бросила»; кончилось дело тем, что он «хватил в сердцах стулом об пол и посулил ей черта». Здесь автор замечает, что «иной и почтенный и государственный даже человек... на деле выходит совершенная Коробочка. Как зарубил что себе в голову, то уж ничем его не пересилишь; сколько ни представляй ему доводов, ясных как день, всё отскакивает от него, как резиновый мяч отскакивает от стены». Впрочем, это не единственное упоминание на страницах поэмы о крепколобых людях. В одиннадцатой главе рассказывается о генерале, который был «такого рода человек, которого хотя и водили за нос... но зато уже, если в голову ему западала какая-нибудь мысль, то она там была все равно, что железный гвоздь: ничем нельзя было ее оттуда вытеребить».

Однако зря Чичиков стращал Коробочку и называл про себя «дубинноголовой»: в ней за одно утро совершился целый переворот, и ее спокойному житью пришел конец. Страсть к деньгам довольно быстро пересилила возникшие было сомнения. Она, как и Манилов, почувствовала, что в предложении Чичикова есть что-то неправильное, незаконное, но не смогла сразу осознать это и тем более выразить словами и свой испуг истолковала, как умела: «Может быть, ты, отец мой, меня обманываешь, а они того... они больше как-нибудь стоят».

Наконец помещица согласилась, дело было оформлено, и герои уселись за обед, точнее за поздний завтрак. Описание еды у Гоголя - в жизни большого любителя поесть - всегда очень живы и неизменно вызывают у читателя прилив аппетита. И если у Манилова ничего вкусного на столе не имелось, по причине возвышенности его духа и отстраненности от прозы жизни, то в доме у Коробочки такого и быть не могло. Сначала Чичиков почувствовал «запах чего-то горячего в масле», а затем увидел, что «на столе стояли уже грибки, пирожки, скородумки, шанишки, пряглы, блины, лепешки со всякими припеками: припекой с лучком, припекой с творогом, припекой со сняточками, и нивесть чего не было». Автор заставляет читателя забыть о похождениях героя в ту минуту, когда он «свернул три блина вместе и, обмакнувши их в растопленное масло, отправил в рот».

Оставляя Коробочку после отъезда Чичикова в сомнениях относительно необычной сделки, автор неожиданно замечает: «... да полно, точно ли Коробочка стоит так низко на бесконечной лестнице человеческого совершенствования? Точно ли так велика пропасть, отделяющая ее от сестры ее, недосягаемо огражденной стенами аристократического дома.., зевающей над недочитанной книгой в ожидании остроумно-светского визита, где ей предстанет поле блеснуть умом и высказать вытверженные мысли, мысли, занимающие по законам моды на целую неделю город, мысли не о том, что делается в ее доме и в ее поместьях, запутанных и расстроенных, благодаря незнанью хозяйственного дела, а о том, какой политический переворот готовится во Франции, какое направление принял модный католицизм». Заметим теперь, что все женщины, выведенные на страницах поэмы, так или иначе имеют нечто от Коробочки, может быть, душу, спрятанную в ларчик, запертый на замок. Интересно, что описание знаменитой шкатулки Чичикова - святая святых всей его жизни - происходит именно в главе, посвященной Коробочке, иначе шкатулочке для всяких мелких вещиц.

Но не конец еще повествованию о скопидомной помещице. Чичиков, потратив много слов, чтобы убедить Коробочку принять его предложение, не знал, что роет себе яму и «дубинноголовая» помещица преклонных лет окажется проворнее, чем он думал. Он разворошил муравейник, незримо дремавший в ее голове: «Старушка, вскоре после отъезда нашего героя, в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со стороны его обмана, что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в город... и там узнать наверно, почем ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она, Боже сохрани, продав их, может быть, втридешева». Она-то и рассказала умиравшим от любопытства губернским дамам о тайных делишках их общего любимца Павла Ивановича Чичикова, с чего и начался в городе переполох. Поистине не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Остается неразрешенным вопрос: как же удается «дубинноголовой» Коробочке так умно вести свое хозяйство, что ее крестьяне живут в «довольстве»: «...изветшавший тёс на крышах везде был заменен новым, ворота нигде не покосились», а в «крестьянских крытых сараях» можно было заметить «где стоявшую запасную телегу, а где и две»? Сама же она жалуется на «неурожаи, убытки» и прочие беды только для виду, набирая «понемногу деньжонок». В поэме есть не одна подобная загадка, то есть противоречие в авторских характеристиках героев. Можно попытаться объяснить это тем, что Гоголь иногда сгущает краски: начинает рассказ о самом обыкновенном человеке со своими слабостями и достоинствами, а под конец превращает его в ходячего мертвеца, как произошло с Коробочкой. А может быть, дело в том, что автор, как уже говорилось раньше, надеясь «исправить» своих героев в следующих частях поэмы, нет-нет да наделит «мертвецов» вполне «живыми» чертами. Так или иначе, примитивная с виду Коробочка таит загадку - вечную загадку человеческой души.

Сюжет «Мертвых душ» - дорога, она определяет «похождения Чичикова», ведет его от помещика к помещику, но расстояния велики, и, чтобы «закусить и подкрепиться» по пути к Собакевичу, герой должен был остановиться в трактире. Автор делает здесь большое отступление от рассказа, рассуждая о желудках людей, подобных Чичикову, которые «садятся за стол в какое хочешь время и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них меж зубами, заедаемая расстегаем или кулебякой с сомовьим плёсом, так что вчуже пронимает аппетит».

Слова автора предваряют появление персонажа, который не уступил бы Чичикову по части аппетита, и не только к еде. «Это был среднего роста, очень недурно сложенный молодец с полными румяными щеками, с белыми как снег зубами и черными как смоль бакенбардами. Свеж он был, как кровь с молоком; здоровье, казалось, так и прыскало с лица его». Тут Гоголь в первый и единственный раз отступает от плана, по которому построены посвященные помещикам главы: сначала дает описание внешности, лишь потом рассказывает о подробностях жизни Ноздрева, ведь именно он будет продолжительное время занимать автора и читателя. Дело в том, что характер этого персонажа лучше всего может раскрыться в людном месте, например, в трактире за едой. С виду простодушный и бесхитростный Ноздрев тут же сообщил Чичикову, так вовремя подвернувшемуся слушателю, все подробности событий, которые волновали его в последнее время. Он - только что «с ярмарки». Следует сказать, что ярмарка - большой торговый съезд и место всевозможных развлечений - вслед за трактиром создавала во времена Гоголя ту атмосферу, в которой люди, подобные Ноздреву, были в своей стихии. Автор дает герою возможность выплеснуть накопившиеся эмоции и, перескакивая без особой логики с одного события на другое, рассказать об азартной карточной игре («продулся в пух!»), о кутежах, о продаже деревенских изделий «по самой выгоднейшей цене», о «двойном клико», об офицерах-волокитах и купцах-мошенниках, о балах и дамских «рюшах», о рыбах и балыках и многом другом, столь же волнующем кровь. А между тем портрет Ноздрева становится все более ярким и выпуклым. Услышав, что Чичиков едет к Собакевичу, Ноздрев неожиданно «захохотал тем звонким смехом, каким заливается только свежий, здоровый человек, у которого все до последнего выказываются белые, как сахар, зубы, дрожат и прыгают щеки». Это замечание вполне соответствует портрету, данному в начале главы: в облике персонажа подчеркнуто физическое здоровье. Затем автор прибегает к такому композиционному приему, как взаимные характеристики героев. Для Ноздрева хорош лишь тот человек, кто разделяет его жизненные увлечения. И он готов найти товарища в Чичикове, потому и предостерегает его от поездки к Собакевичу: «Да ведь ты жизни не будешь рад, когда приедешь к нему... Ведь я знаю твой характер, ты жестоко опешишься, если думаешь найти там банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бонбона». В двух фразах Ноздрев, нимало не сомневаясь, дает характеристику и Собакевичу, и Чичикову, и, если относительно первого он не погрешил против истины (Собакевич действительно скуповат и не склонен к излишествам), то второй оказался не так прост. Но слово за слово, и Ноздрев уговорил Чичикова поехать к нему в гости. Однако оба новых друга оказались разочарованы. Дело в том, что Чичиков тоже дал про себя характеристику Ноздреву, применяя ее к своим делам по приобретению мертвых душ: «Чем же он хуже других? Такой же человек, да еще и проигрался. Горазд он, как видно, на всё, стало быть, у него даром можно кое-что выпросить». Вот в этом Чичиков ошибся.

Далее автор показывает героя в действии, точнее, рассказывает о его жизни. Авторская характеристика подчеркивает типичность этого персонажа: «Лицо Ноздрева, верно, уже сколько-нибудь знакомо читателю. Таких людей приходилось всякому встречать немало». Несмотря на то, что «в их лицах всегда видно что-то открытое, прямое, удалое», они всю жизнь проводят в поисках сомнительных удовольствий: «Ноздрев в тридцать пять лет был таков же совершенно, каким был в осьмнадцать и в двадцать: охотник погулять». Ему не сиделось дома, «чуткий нос его (метонимия характера и фамилии - Л.М.) слышал за несколько десятков верст», где были ярмарки, балы, пирушки. Основной чертой героя можно назвать непоседливость, «неугомонную юркость и бойкость характера». По словам автора, «Ноздрев был во многих отношениях многосторонний человек, то есть человек на все руки. В ту же минуту он предлагал вам ехать куда угодно, хоть на край света, войти в какое хотите предприятие, менять все, что ни есть, на все, что хотите». Однако его кипучая энергия бесцельна. Он не получает выгоды от своих сомнительных сделок, а часто оказывается и в проигрыше: его захватывает сам процесс, любое его предприятие - азартная игра, и он получает истинное удовольствие, предаваясь ей всеми силами души, неспособной на положительные чувства и эмоции.

Имея «страстишку к картишкам», герой отдавал ей лучшие часы своей жизни, «спорил и заводил сумятицу за зеленым столом», так как играл «не совсем безгрешно и чисто», что, впрочем, относилось не только к карточным играм. «Ноздрев был в некотором отношении исторический человек. Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории». И все «истории» были скверные, гадкие. Причина же, по которой они происходили, была одна: Ноздрев жил в счастливой уверенности, что смошенничать в карты, надуть, оболгать ближнего, поживиться за чужой счет - хорошо и справедливо, а если его и «поколачивали» за эту уверенность «весьма больно», то он недолго огорчался. «И, что всего страннее, что может только на одной Руси случиться, - с напускной искренностью удивляется автор, - он чрез несколько времени уже встречался опять с теми приятелями, которые его тузили, и встречался как ни в чем не бывало, и он, как говорится, ничего, и они ничего». Ноздрев с гордостью называет себя «дворянином», однако легко переносит унизительные побои и, как мы увидим дальше, с такой же легкостью их наносит другим, подобным ему «дворянам».

Другая страсть Ноздрева - вранье, вдохновенная, почти искренняя, абсолютно бескорыстная ложь: в конюшне у него могла оказаться «лошадь какой-нибудь голубой или розовой шерсти», а в пруду водилась необычайной величины рыба, сам же он умел «в продолжение обеда» выпить «семнадцать бутылок шампанского» и «своими руками» в поле зайца поймать «за задние ноги», а также совершать и другие подвиги.

Была у Ноздрева и еще одна страсть, в которой растворялись две остальные, - «нагадить ближнему». Он «распускал небылицу» про самого близкого приятеля, «расстроивал свадьбу, торговую сделку», и всё от избытка чувств, а с приятелем продолжал обходиться «по-дружески» и не понимал его обиды.

Заканчивает Гоголь характеристику Ноздрева печальным выводом-обобщением: «Ноздрев долго еще не выведется из мира. Он везде между нами и, может быть, только ходит в другом кафтане; но легкомысленно- непроницательны люди, и человек в другом кафтане кажется им другим человеком».

Наконец автор обращается к изображению обстановки, в которой обитает герой: его дома и усадьбы. В помощники он берет самого Ноздрева, который, успев по приезде лишь заказать обед, немедленно «повел гостей осматривать всё, что ни было у него на деревне»: конюшню, в которой они нашли двух кобыл, «неказистого» жеребца и козла, что до остального, то лишь «пустые стойла» напоминали о том, что здесь «были прежде тоже хорошие лошади». Затем гостям был продемонстрирован волчонок на привязи, пруд, где «водилась рыба такой величины, что два человека с трудом вытаскивали штуку», и, наконец, псарня, место истинного пристрастия хозяина. Ноздрев был среди собак «совершенно как отец среди семейства», собаки же как воспитанные дети «полетели прямо навстречу гостям и стали с ними здороваться». Однако это был еще не конец: предстояло осмотреть водяную мельницу с недостающей деталью, без которой она не могла работать, кузницу, находившуюся в стадии строительства, и в довершении всего, чтобы увидеть границу земли Ноздрева, пришлось пересечь поле, «которое во многих местах состояло из кочек». Здесь хозяин произнес короткую речь, призванную показать необъятность его притязаний и его фантазии: «Вот граница!.. всё, что ни видишь по эту сторону, всё это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес... и всё, что за лесом, всё мое».

Автор сознательно не делает комментариев при изображении пришедшего в упадок хозяйства героя: он дает ему самому продемонстрировать скудость своей жизни. Однако Ноздрев словно бы не замечает убожества, среди которого живет: он доволен и счастлив, весь в плену своих выдумок, временами кажется почти потерявшим рассудок, столь нелепы, нелогичны его слова и действия. Однако автор лишь преувеличенно выпукло показывает доминирующую черту характера героя, заставляя за внешней карикатурностью увидеть черты социального типа - человека, в котором многие русские помещики могли бы узнать себя.

Кабинет Ноздрева, «в котором, впрочем, не было заметно... книг или бумаги», - средоточие его жизненных пристрастий и вожделений: здесь были сабли, ружья, кинжалы, шарманка, курительные трубки в изобилии, чубук с янтарным мундштуком и кисет, вышитый какою-то графинею». На шарманку, впрочем, стоит обратить особое внимание, так как именно она является аллегорией жизни самого хозяина: играла она «не без приятности», но беспрестанно переходила с одной мелодии на другую, а главное - в ней «была одна дудка, очень бойкая, никак не хотевшая угомониться, и долго еще потом свистела она одна».

Обед в доме, как обычно, соответствовал характеру хозяина: он «как видно, не составлял у Ноздрева главного в жизни; блюда не играли большой роли: кое-что и пригорело, кое-что и вовсе не сварилось. Видно, что повар руководствовался более каким-то вдохновеньем и клал первое, что попалось под руку: стоял ли возле него перец - он сыпал перец, капуста ли попадалась - совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох - словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выйдет». Вина, однако, были в изобилии: портвейн, госотерн, мадера, которая «даже горела во рту, ибо купцы, зная уже вкус помещиков, любивших добрую мадеру, заправляли ее беспощадно ромом, а иной раз вливали туда и царской водки, в надежде, что все вынесут русские желудки». Следует уточнить, что «царская водка» - это яд, символ чисто русской отравы, он представляет собой смесь селитряной и соляной кислоты, расплавляющей золото. Подали также «какую-то особенную бутылку, которая... была и бургульон и шампаньон вместе», по словам Ноздрева, любившего приспособлять затейливые иностранные слова к уютному русскому произношению, затем принесли рябиновую настойку, отдававшую сивухой, и даже бальзам. Чичиков пил немного, приготовляясь к важному разговору, Ноздрев же был приятно возбужден. Настал кульминационный момент: гость заговорил о мертвых душах. Реакция хозяина была для него неожиданной: он стал допытываться о том, что это «затеял» новый приятель, и отделаться от него не удавалось. Однако долгие разговоры были не в натуре Ноздрева, и он, как водится, предложил бартерную сделку. Жеребец, кобыла, собаки, шарманка - что только не было предложено Чичикову купить, чтобы получить мертвые души в придачу! Не выдержав отказа, Ноздрев предложил верное средство разрешения подобных ситуаций - «поставить всех умерших на карту». Чичиков играть отказался, и Ноздрев дал ему новую характеристику, сравнивая теперь с ненавистным Собакевичем: «Я думал было прежде, что ты хоть сколько-нибудь порядочный человек, а ты никакого не понимаешь обращения. С тобой никак нельзя говорить, как с человеком близким... никакого прямодушия, ни искренности! Совершенный Собакевич, такой подлец!». Чичиков также изменил мнение о хозяине: «Ноздрев человек-дрянь, Ноздрев может наврать, прибавить, распустить черт знает что, выйдут еще какие-нибудь сплетни... нехорошо, нехорошо», - подумал он. Итак, взаимные характеристики героев, не могут служить для читателя основой впечатления о литературном герое, однако они - ступеньки к постепенному постижению замысла автора.

Правда, утром, после дурно проведенной ночи, когда «какие-то маленькие пребойкие насекомые кусали его нестерпимо больно», гость был встречен Ноздревым «по-дружески». Согласно его характеру, в доме велось и хозяйство, поэтому «в комнате были следы вчерашнего обеда и ужина; кажется половая щетка не притрагивалась вовсе. На полу валялись хлебные крохи, а табачная зола видна была даже на скатерти». В этой-то комнате и разыгралась финальная сцена: Ноздрев, уговорив Чичикова сыграть в шашки на мертвые души, сумел сплутовать даже здесь, чем заставил гостя прервать игру. Гнев гордого дворянина был страшен: «Бейте его! - кричал Ноздрев, порываясь вперед... весь в жару, в поту, как будто подступал под неприступную крепость». Далее Гоголь применяет такой троп, как развернутое сравнение, до конца проясняя образ лихого помещика. «Бейте его, - кричал он таким же голосом, как во время великого приступа кричит своему взводу: «Ребята, вперед!» какой-нибудь отчаянный поручик, которого взбалмошная храбрость уже приобрела такую известность, что дается нарочный приказ держать его за руки во время горячих дел. Но поручик уже почувствовал бранный задор, все пошло кругом в голове его... «Ребята, вперед!» - кричит он, порываясь, не помышляя, что вредит уже обдуманному плану общего приступа... что взлетит, как пух, на воздух его бессильный взвод и что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть его крикливую глотку».

Чичикова спасла случайность, которая, впрочем, как всякое исключение, была проявление общего закона: внимание Ноздрева отвлек капитан-исправник, приехавший сообщить Ноздреву, что он находится под судом, так как был замешан «в историю по случаю нанесения помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде». Чичиков не стал более искушать судьбу, и бричка понесла его к новым приключениям.

Дополнительные штрихи к характеру Ноздрева Гоголь делает в последующих главах. Именно этот герой явился главным виновником слухов о Чичикове, распространившихся в городе. На балу у губернатора он, «заливаясь смехом, от которого дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза, щеки», публично объявил, что Чичиков «торгует мертвыми душами» и что он «скотина», и тут же полез к «херсонскому помещику» с поцелуями и изъявлениями сердечной привязанности. Хотя Ноздрев на балу допился до того, что «посреди котильона... сел на пол и стал хватать за полы танцующих» и его пришлось вывести, рассказу все поверили, ибо «как ни глупы слова дурака, а иногда бывают они достаточны, чтобы смутить умного человека». Ноздрев смутил весь город. Растерявшиеся чиновники «очень хорошо знали, что Ноздрев лгун, что ему нельзя верить ни в одном слове, ни в самой безделице, а между тем именно прибегнули к нему», и Ноздрев не подвел их: «Это был решительно человек, для которого не существовало сомнений вовсе; и сколько у них заметно было шаткости и робости в предположениях, столько у него твердости и уверенности». Он поведал, и с подробностями, о мертвых душах и том, что Чичиков шпион, фальшивомонетчик, а также, что он «имел намерение увезти губернаторскую дочку», и готов был даже подтвердить предположение, что Чичиков - Наполеон, которого «может быть, и выпустили... с острова Елены». Этот эпизод напоминает знаменитую сцену вранья Хлестакова в «Ревизоре». Ноздрев врет лихо, отчаянно, не останавливаясь перед опасностью «накликать на себя беду», сообщив, что «сам взялся помогать» Чичикову в его незаконном брачном предприятии. Остановиться он просто не в состоянии, слишком увлекательны оказались «подробности», сочиненные им на ходу и слишком велико удовольствие от самого процесса создания сплетни.

Но тот же Ноздрев и спас Чичикова, когда тот, удивленный отказом от всех домов, где его раньше так любезно принимали, не знал, что и подумать. Ноздрев объявил ему всю правду, а себя представил другом и спасителем: «... пристали ко мне, да я за тебя горой, наговорил им, что с тобой учился и отца знал... слил им пулю порядочную». В этом Ноздрев не соврал.

Итак, Гоголь подробно нарисовал образ еще одного русского помещика, человека благородного дворянского звания. Выводы читатель должен сделать сам, глядя на то, как бездумно разоряется этот человек и вместе с ним его крепостные: всё, что он привез из деревни на ярмарку для продажи, деньги от которой пропил и прокутил, сделано их руками. Не задумываясь о будущем, скользя по жизни, Ноздрев верной дорогой идет к скорой гибели. Развернутое сравнение, героем которого явился безымянным поручик, - это прообраз исчезновения героя с лица земли. Физическая его кончина будет, вероятно, следствием очередной неприличной истории, нравственная - уже произошла, в чем читатель успел с горечью убедиться.

Заметим, что психологию всех пяти помещиков Гоголь раскрывает при помощи различных художественных приемов. Но основным является следующий: автор выявляет главную черту героя и доводит ее до абсурда. Кстати, по этой черте и даны помещикам прозвища. Тупость Коробочки доведена до «дубинноголовости», дешевый авантюризм Ноздрева превратил его в «исторического человека», тупая мизантропия Собакевича заставила автора дать ему прозвище «чертов кулак», скупость Плюшкина сделала из него «прореху на человечестве». Манилова, не имеющего прозвища, часто с иронией называют «прекраснодушным». Гоголь показывает различные типы поместных владельцев, но все сводится к двум группам: расточителям и собирателям. От расточителя Манилова Чичиков едет к Коробочке - типичному собирателю, а затем снова к расточителю - Ноздреву. Следующий помещик - Собакевич - вновь предстает собирателем, Плюшкин же - собиратель и расточитель в одном лице. Изображая помещиков с разных сторон, автор тем не менее находит в них общие черты.

Это не сразу бросается в глаза. Однако при ближайшем рассмотрении «дубинноголовыми» оказываются и Манилов, и Ноздрев, и Плюшкин. Крестьяне «прекраснодушного» Манилова и скупердяя Плюшкина разоряются так же, как крестьяне разудалого Ноздрева, а «кулак» сидит не только в Собакевиче, но и в Коробочке, и в Плюшкине. Чувствительный мечтатель Манилов в умственном и нравственном отношении ничуть не лучше «дубинноголовой» Коробочки и человеконенавистника Собакевича.

Русские помещики показаны духовно примитивными людьми. Они часто поминают Бога, но истинная вера не согревает их давно «мертвые» души. Вероятно, они исправно посещают церковь, но приспосабливают нравственные понятия к своим убогим делам и скудным чувствам. Праздность, возможность существовать ничего не делая, бездуховность - вот в чем коренится причина застоя в помещичьей среде. Каждый живет в своем убогом мирке и абсолютно равнодушен ко всему происходящему извне. Поместных дворян характеризует отсутствие гражданских и культурных интересов, настоящее и будущее России им безразлично: ни один из них не понял бы даже, о чем идет речь, заведи вдруг в их царстве разговор о судьбе отечества какой-нибудь странный человек. Интересы их низменны, желания пошлы. Они не обогащают государство ни экономически, ни нравственно, так как ведут паразитический образ жизни, владея живыми крещеными людьми, как скотом, и никогда не задумываясь о том, сколь это аморально. «Звание помещика» для гоголевских героев вовсе не «служба», а лишь возможность жить безбедно. Простаковы и Скотинины процветают, как и за шестьдесят лет до этого времени, но теперь их зовут Ноздревыми и Собакевичами. Конец их, однако ж, один - разорение, «нужда» и «хлопоты». Гоголь жестоко посмеялся над русским дворянством помещичьего звания, лишив его представителей права называться живыми людьми, обнажив их мертвые души. На смену им уже идут Чичиковы.

Людмила Павловна Моисеева, филолог, преподаватель русского языка и литературы.
Книга Л.П.Моисеева "Страницы истории русской литературы" http://www.ozon.ru/context/detail/id/1663958/

Связаться с Моисеевой Людмилой Павловной